Высокий контраст
Без изображений
Размер шрифта:
А А А

Календарь событий

ноябрь 2019
пн вт ср чт пт сб вс
    
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 
  • - Концерты
  • - Конкурсы
  • - События

Видео

  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани
  • Кантор Г.М. Основатель музыковедческого образования в Казани

Конкурсы

 

В истории музыкальной культуры Казани есть «основатели» и «основоположники». Они - Личности. Их немало, и их долго будут помнить. Они потому личности, что действия их (исполнительство, написание трудов, музыкальных произведений, руководство культурой и т. п.) независимо от положительного или отрицательного конечного результата вызывали определенную реакцию, становились заметными, были обсуждаемы в профессиональной среде и постепенно становились самой этой средой.
Не вдаваясь в философский аспект проблемы «Личность и профессиональная среда», остановимся на понятии «основатель». По В. Далю, «основывать» - значит устраивать прочно; класть чему-то основу; строить то, на чем созидаемое должно держаться. Это в полной мере относится к Якову  Моисеевичу Гиршману - основателю музыковедческого образования в Казани.
В портретной галерее «основателей» и видных деятелей Казанской консерватории (на втором этаже здания) -  пианисты, скрипачи, вокалисты и виолончелисты, дирижеры и талантливые организаторы. Им пришлось организовывать кафедры, набирать и обучать студентов, писать музыку, исполнять и пропагандировать ее. Все это в известной мере было в Казани и до консерватории: были исполнители, был оперный театр, были и учебные заведения... Но музыковедческого образования в Казани  не было. В городе до открытия Казанской консерватории было два музыковеда с профессиональным образованием: Ю. В. Виноградов и Х. И. Терегулова.  Их музыковедческая деятельность была в основном педагогической; научная же, не считая газетных публикаций, исчерпывалась статьями Х. Терегуловой, несколькими статьями С. Габяши, опубликованными в татарских журналах в 1920-е - начале 1930-х годов[1]. В музыкальных училищах СССР лишь к середине 1940-х годов начали открываться специальные теоретические отделения. Теоретико-композиторский факультет консерватории ставил задачи обучения будущих музыковедов. В числе первых преподавателей была доцент А. Г. Корсунская, она сделала первый музыковедческий выпуск и покинула Казань.
В конце 1947 года приехал в Казань недавний выпускник теоретико-композиторского факультета Московской консерватории 34-летний Я. М. Гиршман. Он стал не только наиболее значительной фигурой музыковедческого «клана», но и одним из самых видных музыкантов Казани второй половины ХХ столетия. Его знали все: оперные певцы и дирижеры, концертирующие инструменталисты, татарские композиторы и фольклористы. Гиршман делал, казалось, ВСЕ: преподавал, писал статьи, рецензии, книги, читал публичные лекции, составлял доклады для ректора и вышестоящих инстанций, играл на рояле, аккомпанировал певцам и скрипачам...
За годы его бессменной работы в консерватории (до 1990 года) непосредственно его индивидуальный музыковедческий класс окончило 90 человек. Среди них теперешние кандидаты и доктора наук, доценты и профессора, заведующие кафедрами, преподаватели музыкальных школ, училищ и лицеев, лекторы филармоний... ученики!
Когда на 70-летнем юбилее Я. М. Гиршмана собралось множество его выпускников, я увидел казанскую музыковедческую школу. Помимо курсовых и дипломных работ, выполненных под руководством Гиршмана, практически все студенты прошли у него курс, завершающий теоретическое обучение музыковеда: «Анализ музыкальных произведений (музыкальная форма)». Анализ и умение писать о музыке - вот главное, чему учил Гиршман. Исследователи и педагоги с учеными степенями и званиями и без оных долгие годы ощущали в своей практической деятельности воздействие его личности и его музыковедческого менталитета. Это относится и к композиторам, учившимся у него. Профессиональный рейтинг Гиршмана был очень высок и никогда не мог быть оспорен. Чтобы «уйти» от Гиршмана, требовалась известная перестройка, своеобразное переинтонирование мышления. Как-то я ему об этом сказал. Он усмехнулся и ответил в виде каламбура: «Это как из пентатоники в диатонику». Сейчас я думаю, что это был, возможно, глубокий пассаж с тайным намеком?!
Родился Яков Моисеевич 25 сентября 1913 года в Чите. Каким образом занесло эту еврейскую семью в далекую Восточную Сибирь, я не знаю. Знаю только, что Яков - старший, были еще сестра и младший брат Михаил, лет на 25 моложе (он окончил Казанский университет, впоследствии доктор филологических наук, профессор, работал в Донецке). С детства Яков Моисеевич учился, очевидно, у хороших фортепианных учителей, прекрасно играл и уже в конце 1920-х годов аккомпанировал в разных концертных бригадах вроде «Синей блузы»; в Иркутском театре рабочей молодежи заведовал музыкальной частью.
В 1934 году он переезжает в Москву и вскоре поступает на фортепианное отделение Музыкального училища. Молодой человек из далекой провинции жадно впитывает неповторимую московскую музыкально-театральную атмосферу 1930-х годов. Первые всесоюзные конкурсы музыкантов, молодые всемирно известные лауреаты - Гилельс, Оборин, Флиэр, Зак, Ойстрах, театральные премьеры, близкое общение с консерваторскими студентами - об этом Гиршман вспоминал бесконечно, с огромной любовью. В этом же училище училась и солистка хора Всесоюзного радио Софья Затуловская, у нее был прекрасный голос (драматическое сопрано). Она стала его женой, верным другом и замечательным партнером на сцене: с ней Яков Моисеевич долгие годы выступал. Отсюда всегда изумлявшее нас, музыковедов, превосходное знание вокального классического репертуара.
В 1938 году Гиршман поступает в Московскую консерваторию на теоретико-композиторский факультет. Я думаю, здесь надо искать корни Гиршмана-музыковеда, Гиршмана-ученого и публициста. В 1930-40-е годы в консерватории преподавали те, кто на десятилетия определил развитие советской музыковедческой науки: Т. Ливанова, В. Ферман, Р. Грубер, С. Скребков, В. Протопопов, И. Способин, Л. Мазель, В. Цуккерман, М. Пекелис, Ю. Келдыш, В. Васина-Гроссман. Это по их учебникам и трудам выучились несколько поколений музыкантов. Вместе с Гиршманом учились известный впоследствии музыковед Ю. Хохлов, крупные музыкальные журналисты Е. Добрынина, Ю. Корев. Следует согласиться с тем, что подобная профессиональная среда для серьезного, способного и думающего ученика, как правило, является определяющим фактором.
Но молодой музыковед успел проучиться лишь три курса. Великая Отечественная переломила все жизненные планы. Студент Гиршман, не умевший держать винтовку, становится бойцом знаменитого московского ополчения. Отважный и дерзкий, этот худой и тщедушный молодой человек служит в стрелковом полку, попадает в разведроту, дослуживается до капитана, помощника начальника штаба полка... Он был ранен, но до конца 1944 года оставался на фронте (Второй Белорусский). Ему предлагали остаться в армии, посылали на военную учебу, однако для него учеба была одна - на улице Герцена, в консерватории.
Демобилизовавшись, Яков Гиршман восстанавливается на 4-м курсе: учеба, педагогическая работа в музыкальном училище при консерватории, диплом с квалификацией «Музыковед». Дипломную работу он писал у известного профессора, знатока оперы и оперной драматургии В. Э. Фермана; она была посвящена творчеству А. Н. Серова.
Неожиданная встреча со старым знакомым Владимиром Апресовым - в то время проректором молодой Казанской консерватории - круто меняет жизнь Гиршмана. Поздней осенью 1947 года он приезжает с семьей в Казань, ставшую его научной и педагогической родиной. Он поступает на работу старшим преподавателем кафедры истории музыки. Здесь он провел 43 года своей  жизни, интересной, насыщенной, полной глубоких радостей и печалей. Здесь сложился его жизненный уклад, здесь он стал тем, кого мы знали - Учителем.
Когда я его узнал, ему было 37 лет. Он был худощав, маленького роста, с хорошей осанкой, голову держал высоко, двигался не спеша, выглядел очень светским и учтивым человеком. Таким он оставался до конца жизни. Внешность его была чисто семитская. Поражали его глаза и взгляд - глубокий, пронизывающий, изучающий. В глазах была мудрость, вечная еврейская печаль. (Как написала к его 70-летию профессор Э. Бурнашева: «Взгляните в Гиршманово око - на вас ведь смотрит взгляд Пророка».) Одет он был всегда очень аккуратно, костюмы шил у хорошего портного, предпочитал темные тона, строгий стиль, летом никогда не ходил в рубашке, надевал легкий светлый пиджак.
Педагогическая деятельность Якова Моисеевича была весьма разнообразна. В 1950-е годы он вел курсы русской музыки, народного творчества, анализа музыкальных произведений, тогда же была им предпринята попытка ввести новые курсы: «Оперная драматургия» и «Введение в специальность» (он назывался «Методика научной работы», затем этот курс «перехватил» известный пианист и музыковед, профессор Г. М. Коган, читавший его с неподражаемым блеском). Позднее Гиршман сосредоточился только на курсе музыкального анализа, который постоянно совершенствовал. Через этот курс прошли  все музыковеды, учившиеся до 1990-х годов.
Говорил Гиршман не очень ярко, в речи его не было ораторского блеска, но было убеждение. Логика его была безупречна, литературный русский язык хорош, выговор - московский. Когда он волновался, нервничал, речь становилась торопливой, концы фраз глотались. Во время разговора с ним диалог как-то незаметно оборачивался монологом, к тебе обращался человек с богатейшим музыкальным и жизненным опытом. В первые двадцать лет он много читал публичных лекций в Казани (в 1950-е годы вообще не было хороших лекторов-пропагандистов, - отмечу лишь Н. Ф. Таубе, доцента кафедры истории музыки). Это были в основном лекции в системе Казанского отделения Всесоюзного общества «Знание» (Гиршман был председателем секции литературы и искусства), а также в филармоническом лектории. Он любил, чтобы перед ним лежал конспект, хотя в него и не заглядывал. При этом он предпочитал сидеть за роялем, а не стоять на эстраде. Рояль, которым он владел в совершенстве, придавал ему уверенность. Всем вокалистам, принимавшим участие в иллюстрациях, он аккомпанировал сам. С годами он читал все лучше, спокойнее, после публичных лекций его жена Софья Наумовна (она почти всегда присутствовала) снимала с него пиджак, а он ей говорил: «Видишь, я сегодня совершенно сух».
В середине 1960-х годов, когда я уже много читал лекций, «вошел в силу», он сказал мне: «Принимайте секцию [в обществе «Знание»], я больше не буду».
Отдавая дань музыкальной журналистике, Яков Моисеевич много писал в газеты (рецензии, обзоры, разные статьи). У него был острый аналитический ум и полемический дар. Как критик-просветитель он обращался не только к коллегам-профессионалам, но и к широким читательским и слушательским кругам.  «Малые» формы и газетные жанры никак не отражались на присущей ему прозорливости слуховых наблюдений и даже глубине теоретических прозрений. Отделить Гиршмана-публициста от Гиршмана-ученого довольно трудно. Научным пафосом были проникнуты многие его рецензии на оперные спектакли и аннотации к концертам (например, «32 сонаты Бетховена»[2]), а в научных статьях чувствовался темперамент публициста (последняя книга о Бахе[3]). Около 100 газетных публикаций, столько же музыкальных радиопередач оставил Яков Моисеевич.
Преподавание курса «Народное творчество» было, очевидно, «сколком» с московского курса, который читала известный специалист по русскому фольклору А. В. Руднева. Тогда не было хороших учебников по этому предмету. Гиршман ставил в основу практическое знание русских песен. Их надо было знать 100, список давался в начале курса. В теоретическом разделе упор делался сугубо на ладово-интонационные и структурные особенности русского фольклора, историческая же часть, возможное авторство песен, их бытование - все это студенты должны были (если хотели) узнать сами. На экзамене все начиналось с пения песен, они были пронумерованы, и Гиршман только называл номер. Потом начинался разговор о жанре, структуре. Высоко ценилось умение гармонизировать песню или подобрать подголоски. Обязательным был вопрос об использовании того или иного напева в русской классике (Гиршман был великий знаток этого и уделял в лекционном курсе много времени показу подобных примеров). Любимым жанром, как мне сейчас помнится, у него была протяжная русская песня, и почти каждый экзаменующийся обязан был точно спеть все слоговые распевы песен «Не шуми, мати зеленая дубравушка», «Вниз по матушке по Волге», «Не одна во поле дороженька». Прошло уже пятьдесят лет, но я (и убежден, что многие) столь же уверенно могу спеть эти песни сейчас.
Курс оперной драматургии был фактически семинарским, а не лекционным. Тогда только что вышли фундаментальные исследования по оперной драматургии М. Друскина (1952) и М. Ярустовского (1953), но Гиршман, как мне кажется, не придерживался концепций ни того, ни другого, считая труд Ярустовского весьма тенденциозным. Дело в том, что Яков Моисеевич превосходно знал оперу практически: в годы учебы он не только переиграл на фортепиано (записей тогда не было), но и пересмотрел в двух московских оперных театрах весь основной оперный репертуар, да и в Казани этот репертуар был тоже разнообразен. Его практическое знание оперы наполняло курс свежим, личным наблюдением, поэтому семинар этот был не научно-теоретическим, а сугубо практическим. В основном примеры были из русских опер. Оставляя в стороне исторические пути оперного искусства, Гиршман обращал внимание на вопросы сочетания в опере сценического и концертного жанра, на характеристики главных образов в их движении и  развитии, выбирая за основу своих доказательств интонационную драматургию. В этом смысле запомнились яркие «разборы» «Царской невесты» и «Пиковой дамы». Мы ничего не слушали в записи, все играл Гиршман, и как! Позже, познакомившись с трудами В. Фермана, я понял, что Яков Моисеевич находился, конечно, в русле оперно-драматургических концепций своего учителя.
Высшим педагогическим и теоретическим достижением Гиршмана я считаю его курс анализа музыкальных произведений. Здесь было все интересно. Как всегда, усевшись тесным кругом возле рояля, мы ждали своего учителя. Он приходил с нотами и начиналось «раздевание» пьесы. Сначала Гиршман играл ее целиком, - это могла быть и крошечная прелюдия Шопена, часть бетховенской сонаты или симфонии Чайковского, реже являлся Прокофьев, иногда фигурировал Брамс, никогда не разбирался Равель или Дебюсси. Любимым вопросом было установление интонационных связей в циклических формах или в опере и анализ самой композиционной структуры. Реже обращалось внимание на ладово-гармонические особенности. Любил Гиршман, блистая своей музыкантской эрудицией и превосходной игрой, «побродить» по фактурным особенностям, тут в качестве примеров всегда фигурировали Лист, Шопен и, конечно, Бетховен.
Удивительное дело: после его занятий мы всегда бросались узнавать об истории создания разобранного произведения, об эпохе, об исполнительской жизни его. В курсах истории музыки, читаемых нам тогда, было мало как раз истории. Тогда я сказал об этом Гиршману. Он удивился: «История и есть анализ» (!) «Комплексный», или «целостный» анализ - детище советского музыкознания 1930-х годов (В. Цуккерман, Л. Мазель) - целиком был воспринят и блистательно практически развит Гиршманом не только в учебном курсе, но и в руководстве курсовыми и дипломными работами. Постепенно это распространилось и на других педагогов, ведущих специальный класс, это поощрялось и ректором Н. Г. Жигановым, который ревностно относился к дипломной тематике музыковедов и даже читал некоторые работы. Меня Гиршман убедил в привлекательности анализа фортепианного концерта Римского-Корсакова, подтолкнув к сравнению его с концертами Листа. Это и стало моей дипломной работой, я изо всех сил старался сделать свой анализ иным, чем это сделал А. Соловцов в своей работе «Симфонические произведения Римского-Корсакова» (М., 1953).
Любил Гиршман играть некоторые мелкие пьесы (Шопена, Шуберта, Мендельсона) в жанровых стилях, придавая маршу - песенность, обычной трехдольной пьесе - вальсовость, снимая традиционную «элегичность», «скерцозность», «траурность» и т. п. (на это был способен только отличный пианист). Помню, поразило его исполнение Allegretto  из симфонии Бетховена, когда амбивалентность этой пьесы была выявлена столь ярко и выпукло, что вообще перевернула мои представления о традиции и традиционном. Любил Учитель «разочаровывать» нас в  известных и любимых пьесах, останавливая внимание на «слабых» конструкциях: в финале «Патетической» сонаты Бетховена, финалах симфоний Бородина, чрезмерно сложной фактуре некоторых прелюдий Рахманинова. (Гиршман говорил: композитор так любит свой инструмент, что не выпускает из рук перо, когда уже все сказано.) Впрочем, Рахманинова он очень любил, и мы часто разбирали его концерты. Сильной стороной теоретического мышления Гиршмана был тематический анализ: он как-то вытекал из музыкально-внутреннего ощущения темы-интонации, и это выводило, как правило, на жанровые истоки.
Это определило и понимание Гиршманом татарской музыки, ее теоретических основ, определило круг его главных научных изысканий в области пентатоники. Пытливый ко всему новому, Гиршман, очевидно, сразу по приезде в Казань - крупнейший культурный и музыкальный центр - принял решение заниматься пентатонной культурой. Из семи изданных им книг шесть посвящены татарской музыке и творчеству татарских композиторов. Эта же генеральная тема разработана Гиршманом в трех десятках статей, опубликованных в самых солидных тогда научных изданиях: БСЭ, многотомнике «История музыки народов СССР», в журналах «Советская музыка» и «Музыкальная жизнь», в казанских сборниках научных трудов, например, «Музыкальная культура Советской Татарии» и др.
Главной его книгой была изданная в 1960 году «Пентатоника и ее развитие в татарской музыке»[4], на основе которой через три года была защищена кандидатская диссертация. Сейчас это представляется слишком поздним возрастным достижением для  такого умнейшего и образованного человека; но, очевидно, огромная загруженность педагогической, административной работой (заведование кафедрой истории музыки, постоянное отвлечение на написание различных докладов, справок, отчетов для ректората и лично для Н. Г. Жиганова), чтение публичных лекций и совместительская работа в музыкальном училище (для заработка) - все это является неким оправданием для защиты диссертации лишь в 50 лет.
В своем главном труде Гиршман поставил принципиальные вопросы развития ангемитонной музыки, исследовал ладовые разновидности пентатоники. В начале 1960-х годов подобная работа (книга Гиршмана была переведена и на китайский язык) была весьма актуальной, так как без раскрытия закономерностей пентатонной ладовой системы невозможно было плодотворное изучение и обобщение творческого опыта многих национальных музыкальных культур СССР. Яков Моисеевич подробно исследовал историографию пентатоники, критически комментируя взгляды различных исследователей. Он убедительно доказал (и тогда все это признали), что пентатоника - не архаически-застывшее образование, а самостоятельная, исторически сложившаяся ладовая система. Он нашел в пентатонике много родственного русской мелодике. Понятными тогда представлялись его выводы о кварто-квинтовой структуре лада, трихордности в рамках этой структуры. Пять разновидностей пентатоники убедительно были подкреплены татарскими фольклорными образцами. Исследованы были связи пентатоники с другими диатоническими ладами. Обращаясь к профессиональным образцам татарской музыки, Гиршман утверждал, что в ней пентатоника стала фактически гармоническим многоголосием.
В аспекте поставленной им проблемы автор  тонко проанализировал такие основополагающие произведения, как «Шурале» Ф. Яруллина, «Алтынчач» и «Джалиль» Н. Жиганова. Точную оценку этому труду дал крупнейший теоретик Ю. Холопов: «Гиршман, разработав обстоятельную теорию пентатоники и исследовав ее бытование в татарской музыке, осветил историю теоретического осмысления пентатоники»[5]. Из других исследований Гиршмана отмечу его монографию о Назибе Жиганове, удачно сочетающую очерковость, живость изложения с постановкой важных теоретических проблем современного композиторского творчества[6].
Для нас, учившихся еще в 1950-е годы, да и для более поздних учеников Гиршман, несомненно, был профессором по существу, а не по форме. Будучи два десятилетия доцентом, он лишь в 70-летнем возрасте был утвержден в ученом звании профессора (по сумме научных публикаций и за долголетнюю вузовскую деятельность). В этом позднем признании научных заслуг, я считаю, вина ректора Жиганова, который вообще «держал на коротком поводке» многих, даже преданных ему сотрудников.
Как мне известно, Гиршман хотел представить в виде докторской искусствоведческой диссертации свой многолетний труд «История татарской музыки». Практически он был готов к середине 1970-х годов, но к этому времени Яков Моисеевич уже не был заведующим кафедрой истории музыки (короткое время он заведовал кафедрой теории музыки), с ним уже не так считались... Основная причина, как я понимаю, была одна: историю татарской музыки должен написать татарин, но не русский, не еврей. Этот фундаментальный труд был обсужден на ученом совете консерватории (кажется, в 1984 году) и с вежливыми оговорками отклонен (речь шла о допуске к публикации), с замечаниями о дополнениях, уточнениях, расширениях и прочем, что говорится в подобных случаях.
Объективно надо сказать, что в этом труде, где соединены были все теоретические концепции Гиршмана и его блистательный анализ творчества почти всех татарских композиторов, недоставало подлинного историзма и (вглядываясь из XXI века) культурологического подхода, явившегося основополагающим методом в трудах его музыкальных «сыновей» и «внуков» А. Маклыгина и В. Дулат-Алеева. И тем не менее я считаю, что жанрово-аналитическая система и персонально-аналитический ряд, выстроенные Гиршманом, весьма ценны и труд его (с соответствующим комментарием) может быть издан и сейчас.
В последние годы жизни Яков Моисеевич был увлечен Бахом и работал над книгой «B-A-C-H. Очерк музыкальных посвящений Баху с его символической звуковой монограммой». Книга эта уникальна, не имеет аналога в отечественной музыковедческой литературе и содержит анализ (в гиршмановской скурпулезно-точной, выверенной манере) произведений Бетховена, Шуберта, Шумана, Листа, Римского-Корсакова, Брамса, Регера, Пуленка, Онеггера и многих других крупнейших музыкантов вплоть до наших современников А. Шнитке и А. Миргородского, связанных со звуковым комплексом B-A-C-H. Само установление и нахождение этих пьес - огромный поисковый труд (много времени провел Гиршман в Государственной публичной библиотеке им. Ленина в Москве, в  музыкальных  архивах  других  хранилищ).
Волнующе и трогательно написал в предисловии к этой книге композитор А. Миргородский:  «Ему [Гиршману] удалось... охватить "необъятное" и заставить задуматься композиторов, музыковедов, теоретиков над тем, что же это за магия, содержащаяся в самом имени великого И. С. Баха. <...> [Гиршман] приводит читателя к самой Музыке и заставляет полюбить ее. <...> B-A-C-H мною воспринимается как символ Креста. Я. М. Гиршман прожил трудную жизнь, но он с достоинством пронес свой музыкантский крест, завершив творческий путь пришествием к пьедесталу с ... бессмертным именем B-A-C-H»[7]. Яков Моисеевич не увидел свой последний opus изданным. Благодаря усилиям его дочери и ее мужа В. Н. Зотова и при их финансовой поддержке книга увидела свет в 1993 году.
Гиршман был главный «жигановед» (пишу об этом без всякой иронии, есть же «моцартоведы», «горьковеды» и т. п.). Вместе с другим жигановедом - профессором Г. Касаткиной - им созданы главные книги и статьи о крупнейшем татарском композиторе. Не забудем, что «служил» он в консерватории под руководством Н. Жиганова. Я знаю, что он хотел в  иные периоды заняться в научном плане чем-то другим, но созданная им самим (при поддержке ректора) система научной подготовки музыковедов, нацеленная на изучение татарской (и шире - поволжско-приуральской) музыки, не давала ему этой моральной и физической возможности. Казанская консерватория - действительно центр изучения этой культуры. Во всех музыкально-научных центрах Поволжья или Приуралья (Чебоксары, Йошкар-Ола, Ижевск, Саранск, даже Уфа) ведущими специалистами были выпускники Казанской консерватории (считай, ученики Гиршмана); оттуда шли в консерваторию статьи, книги, исследования, диссертации - для консультации с просьбой совета, помощи, публикаций.
Характер у Якова Моисеевича был тяжелый, и хотя он имел много друзей, у него была какая-то настороженность к людям, даже некая подозрительность, иногда он «умствовал» там, где не надо, бросался «в бой» по пустякам, особенно в молодые годы. Помню, он кричал из зала (во время одного из пленумов Союза композиторов ТАССР) уважаемому И. В. Аухадееву, критиковавшему за что-то газетные рецензии Гиршмана: «Вы не приемлете критики, Вы хотите, чтобы я перестал писать, этого не будет никогда...» и что-то в этом духе... Мудрый Аухадеев не придал этому особого значения, они оставались хорошими друзьями до самой смерти Ильяса Вакасовича.
По отношению к молодым сотрудникам своей кафедры Гиршман осуществлял политику «сдерживания», смыкаясь, может быть, с Жигановым, не создавал необходимых условий для скорейшего завершения диссертаций. Может, это какая-то случайность, но объективно в годы его 20-летнего руководства кафедрой защитил диссертацию он один. Мою диссертацию он не признавал: нет нотного текста, не анализируется сама музыкальная ткань - значит, это не музыковедение (?!). Отзыва на предварительном обсуждении диссертации он мне не дал, это были его принципиальные соображения. Однако, несмотря на многие расхождения в научном плане, мы с ним 40 лет искренне дружили домами, а с момента моего прихода на кафедру истории музыки консерватории в 1977 году были просто неразлучны. Мы с моей женой были в курсе всех дел и проблем его семьи.
У Якова Моисеевича и Софьи Наумовны - двое детей, оба музыканты: сын Борис - музыковед и дочь Любовь - пианистка. Жили они сначала лет 10 в пристрое к старому зданию консерватории (на улице Пушкина). Потом Яков Моисеевич получил более просторную трехкомнатную квартиру на улице Шмидта, где и жил до конца жизни. Жили Гиршманы скромно, но принимали радушно. Рабочего кабинета у ученого не было, писал он на кухне, выдвинув стол на середину, а потом, когда они с женой остались вдвоем, любил работать за большим столом, раздвинув его и разложив в нужном порядке многочисленные бумаги, выписки, нотные примеры. Весь стол был четко функционально распланирован. У Гиршмана был изумительно красивый почерк, пишущей машинки у него не было. Мелкие статьи, рецензии он писал сразу (я был этому свидетель), без  единой  помарки.
Библиотека у него была хорошая, из редких книг помню замечательный двухтомник Н. Финдейзена «Очерки по истории музыки в России» издания 1928 года. Эта книга была подарена ему известным казанским музыкантом Р. Л. Поляковым. Я часто ее брал, и однажды, в день моего 50-летия, получил ее от моего учителя с замечательной дарственной  надписью.
Яков Моисеевич был человеком веселым, остроумным, любил хорошее застолье, был галантным кавалером. Близких друзей у Гиршмана было немного: моя семья, пианист Э. Монасзон, режиссер Качаловского театра Л. М. Литвинов, пианистка Н. Г. Сабитовская; он поддерживал всю жизнь самые теплые отношения с музыковедом З. Ш. Хайруллиной, совместно с которой было немало написано. Обожал свою жену, милейшую Софью Наумовну, они прожили в  браке  больше  50  лет.
Зная Гиршмана как хорошего академического пианиста, я иногда провоцировал его сыграть что-нибудь легкое, эстрадное, говоря, что вот, мол, в Ваши молодые годы Вы ведь в разных молодежных театрах играли. И однажды он сел за старое пианино, купленное еще в студенческие годы, и с блеском «выдал» очаровательный чарльстон типа «Джона Грея». Повернулся, прищурил свои прекрасные глаза: «Ну, как?» Все были в восторге. Припоминаю и такой эпизод еще в старом здании консерватории. Был новогодний концерт в консерваторском Малом зале, пришли в гости какие-то московские артисты оперетты, балетная пара. Их пригласили что-то исполнить, но концертмейстера у них не оказалось. Попросили консерваторских концертмейстеров: одного, второго - все «сдрейфили». Побежали к Якову Моисеевичу, благо, он жил тут же. Сунули пачку нот, а для балета ничего не оказалось. Однако все было сыграно с блеском и весельем - полный успех. Студенты, любившие его, устроили овацию...
Очень тяжело переживал Яков Моисеевич смерть жены в 1989 году. Это был год семейных катаклизмов: сын уехал в Израиль, любимая им дочь Люба была погружена в сложные семейные проблемы, внучка Марианна собиралась замуж, не достигнув, по-моему, и 18 лет... Гиршман стал сдавать, жаловался на сердце. Я знаю, он почти каждый раз, когда шел на работу в консерваторию, заходил на кладбище к Соне. Но уже через год, превозмогая все беды, закончил свою последнюю книгу о Бахе и собирался серьезно реконструировать спецсеминар по анализу. Об этом напомнил В. Р. Дулат-Алеев 28 сентября 1998 года на вечере памяти Гиршмана. Этот вечер с с небольшим концертом и замечательными воспоминаниями дочери Любы, Ч. Н. Бахтияровой, Н. Г. Сабитовской, Ю. И. Самарского и других я заснял на видеокамеру - бесценный живой документ, воспроизводящий ту атмосферу истинного содружества, высокого интеллектуального настроя, которую создавал Яков Моисеевич. Были почти все музыковеды, работавшие с ним.
Скончался он от сердечной недостаточности. Помню, в 12 часов ночи позвонила его дочь, сказала: «Папа умер». Я тут же позвонил А. Маклыгину, мы жили недалеко. Пришли к ним домой, что-то делали, собирали бумаги, книги. Сидели у кровати покойного, вдруг в полной тишине со шкафа падает портрет Софьи Наумовны и разбивается вдребезги... Мистика... Мы только переглянулись, не в силах ничего  сказать...
Я как бы «наследовал» моему дорогому учителю, заведуя «его» кафедрой с 1984 года; кафедру же теории музыки возглавил другой его ученик - профессор А. Л. Маклыгин. Среди 90 с лишним учеников, вышедших из музыковедческого класса Якова Моисеевича, немало кандидатов, докторов наук, профессоров, раскиданных по разным городам и странам. Это Ч. Н. Бахтиярова, Г. М. Кантор, И. Ю. Харкеевич, М. Н. Нигмедзянов, Ю. А. Илюхин, Л. В. Бражник, C. И. Раимова, Р. А. Чуракова, В. Н. Бацун, Ю. Н. Исанбет, Л. В. Казанская, А. Л. Маклыгин и др.
...Его 70-летие в 1983 году было подлинным триумфом Учителя: прошла научная конференция «Некоторые актуальные вопросы советской многонациональной музыкальной культуры», в консерваторию приехали музыковеды из многих городов России, Украины, собралась казанская музыковедческая школа; вышла необычайно интересная и содержательная стенная газета с великолепными материалами: воспоминания, признания в любви, стихи, пародии (этот ценный документ хранится у дочери профессора).
Выйдя на кафедру в Малом зале Казанской консерватории после всех поздравлений и приветствий, Гиршман начал свое ответное слово так: «Ветеран - это стойкий, старый солдат...» Все увидели и услышали Якова Моисеевича Гиршмана - профессора, заслуженного деятеля искусств России и Республики Татарстан - такого, каким знали и чтили его всегда: мудрого, человека с сильной волей, целеустремленного ученого, который создавал вокруг себя высокую музыкальную атмосферу и заложил фундамент казанской музыковедческой   школы.


[1] См. об этом: Кантор Г. Музыковеды Казани: Биобиблиографический словарь.  Казань,  2000.

[2] Гиршман Я. М. 32 сонаты Бетховена: (Концерты консерватории и  музыкального  училища  //  Музыкальная  жизнь. 1965. № 7.

[3] Гиршман Я. М. B-A-C-H: Очерк музыкальных приношений И. С. Баху с его символической звуковой монограммой. Казань, 1993.

[4] Гиршман Я. М. Пентатоника и ее развитие в татарской музыке. М., 1960.

[5] Холопов Ю. Н. Пентатоника // Музыкальная энциклопедия. М., 1978. Т. 4. Стб. 236.

[6] Гиршман Я. М. Назиб Жиганов. М., 1975.

[7] Миргородский А. Вместо предисловия // Гиршман Я. B-A-C-H: Очерк
музыкальных посвящений Баху с его символической звуковой монограммой.
Казань, 1993. С. 5-6.
_______________________________________________________________________________________

Статья опубликована в кн.: Из педагогического опыта Казанской консерватории: Прошлое и настоящее: Вып. 2 / Казан. гос.  консерватория. - Казань, 2005. - С. 95 - 111.